Метафизика человека
 
 Мой канал YouTube
 

 

 

 

 

Эйгологический роман. Разлуки и встречи.Разлуки и встречи

 

 

“Полинка, возьми трубку, да что же это такое?!” - топот маленьких лёгких ног по коридору.

“Алёоооооо! Привет, это я! Да, дедуленька, конечно. Мммммммм. А ты скоро? Купил? Правда? Я тебя жду-жду-ждужду - недождусь никогда!”

Мила почти вырвала трубку у Полины.

“Папа, привет, ты как? О! Как всё прошло? Рыдали? Не сомневаюсь! Прилетай, у нас второй день дождь. Конечно соскучились”

Влажные гроздья белой сирени за окном дурманяще пахли и создавала особое, романтически-приподнятое настроение. 

За углом по коридору хлопнула дверь.

“Ты уже проснулся? Уже четыре, что ты будешь есть?” - тишина, шлёпанье босых ног и хлопок двери в ванной.

“Не в настроении?” - Полина с особой интонацией произнесла мамину фразу.

“Да, не в настроении, важнее, чтобы в голосе” - и они лукаво улыбнулись друг другу, - “пошли кофе варить”.

Кухня-столовая была уютной, как и вся просторная квартира Милы и Михаэля. Он появился в халате и босиком, расчёсанная влажная шевелюра благоухала шампунем.

“Как ты?”

“Ничего, нормально”

Полинка подошла и запустила пальцы ему в волосы - 

“Как я люблю тебя мокрюшистого”

“А я тебя всякую люблю, и мокрюшистую и нет”  - он повернулся и чмокнул круглую щёчку.

“Жалко, что ты не мой папа”

“Полина!” - голос Милы был острее стального клинка, - “Снова?”

“У ребёнка может быть собственное мнение”

“Я не ребёнок”

“Всё! Началось! Полина, у Михаэля спектакль, ты могла бы оставить его в покое?”

“Она мне не мешает”

“Это тебе так кажется”

“Ма, я хочу пить”

“Садись, я тебе налью”

“Ты сегодня в галерею?”

“Нет”

“ А на спектакль?”

“Я не планировала, но если ты настаиваешь, могу позвонить Светлане Николаевне, она придёт”

“Да, наверное  я настаиваю, да именно так, пожалуй, скорей всего, да”

“Тебе не хорошо?”

“Мне прекрасно, спасибо, я пойду помолчу”

Мила смотрела ему вслед, а Полина смотрела на неё.

“Света только ушла, опять придёт?”

“Светлана Николаевна. Тебе с ней плохо?”

“Мне с ней хорошо, прекрасно, я пойду помолчу”

и гордо задрав кудрявую голову, Полина важно прошествовала из столовой.

 

Мила сидела одна за пустым столом и наверное впервые за эти годы решилась задать себе вопрос - что же случилось, почему всё так происходит и как выйти из этого замкнутого круга? Она до конца еще не оправилась от потери Павла Вениаминовича. Тот страшный день Мила старалась изо всех сил стереть из памяти и каждый раз её усилия заканчивались одинаково - она выходила из дома, покупала цветы и ехала на кладбище, чтобы стоять у его могилы и в тысячный раз спрашивать: ПалВениминыч, как же так, как Вы там сейчас? Как же я без Вас теперь? - по кругу, по кругу.

Теперь она ждала, когда Полина первой подойдёт к телефону, кто бы ни звонил. А в “тот” день в трубке был какой-то механический официальный голос, словно записанный на магнитофон или голос робота: “Милена Евгеньевна? Сержант Кировский. Просим Вас приехать на Московский проспект, по делу погибшего Степанова Павла Вениаминовича, 1966 года рождения.” 

В тот момент ей показалось, что она слышит какую-то тарабарщину - кого  погибшего? какого рождения? что за чушь? сержант какой-то ей звонит из оперного, и он давно уже не Кировский, а Мариинка, бред ахинейский.

 

Их стараниями галерея майолики стала популярна не только в Санкт-Петербурге и России, она стала известна по всему миру. После шотландских заказов, работы Павла Вениаминовича и Милы получили известность и, как мастер любил повторять - получили дворянство. Главными их заказчиками стали королевские дворы Европы, но были и другие заказы, в основном от художественной богемы, понимающей толк в уникальных украшениях. Галерея процветала. Они зарабатывали много и им было приятно, хотя ни тот, ни другая в деньгах особенно не нуждались. Павел Вениаминович просто их не замечал и продолжал жить как и прежде, а Мила и без них привыкла жить на широкую ногу, хотя, по правде сказать, ей грело душу, что теперь это были её собственные деньги.

Единственная большая трата, которую позволил себе мастер, были два памятника на могилах родителей. Он сам долго и тщательно рисовал эскизы, искал мрамор и несколько месяцев рисовал и обжигал прекрасные вставки-миниатюры, которые медальонами украсили обе стеллы. 

“Эти шедевры достойны Александро-Невской Лавры”, сказала Мила, когда он привёз её посмотреть, что у него получилось. “Думаю, Ваши родителя гордятся Вами и конечно они великие люди, если у них такой сын.” Павел Вениаминович покивал благодарно, и Мила чувствовала, что его благодарность касается только её слов о родителях, исключительно о них.

Она не удержалась - “Теперь памятник Мусоргскому кажется мне еще более нелепым. Ну, что ж поделаешь”.

Всё это калейдоскопом крутилось в её голове, пока она ехала по Московскому. Вот она уговаривает его лететь с ней в Париж на салон, а он ни в какую, вот представитель Хуан Карлоса расстилает свой батистовый носовой платок на табуретке в мастерской, вот Павел Вениаминович со смущенной улыбкой протягивает Поле её первые малюсенькие сережки и колье на Рождество.

Как и в первый раз, много лет назад, она притормозила у Фрунзенской и перебежала через проспект перед отчаянно сигналящим трамваем.

За аркой стояла пожарная машина, милиция, скорая и катафалк. В подъезде пахло гарью. “Сюда нельзя” - сразу у двери кто-то преградил ей путь, - Вы здесь живёте?” 

“Мне звонили”  - голова закружилась и в горле появился саднящая, скребущая, не дающая сглотнуть сухость.

“Милена Евгеньевна?” - она кивнула. “Пойдёмте наверх”

Дверь была, как показалось Миле, перевязана жёлтой лентой. “Как некстати, зачем это…”

Человек в форме снял ленту и распахнул дверь. Резкий запах гари ударил в ноздри, Мила не могла ступить больше ни шагу.

“Пройдёмте, пожалуйста” - и он первым пошёл вперед, Мила двигалась за ним как во сне или густом тумане.

Комната обгорела почти полностью, кругом были потёки и лужи. Казалось, это фильм ужасов, когда знакомые стены и предметы превращаются в свою противоположность. Что-то обуглилось целиком, что-то не до конца.

“Бытовое возгорание, скорее всего заснул, забыл печь выключить, или коротнуло где-то. Не мудрено.” - он обвёл глазами комнату, монотонный голос доносился до Милы за сотни километров.

“Он жив?”

“К сожалению, нет. Мы решились Вас побеспокоить, потому что здесь остались кое-какие ценности, а родственников у Степанова нет, никаких.”

Он вывел Милу из комнаты и буквально подтащил к маленькому столу в крошечной кухоньке, где в коробочках лежала разной формы майолика, слегка грязная и закопчённая. 

“Еще Вы нам нужны в качестве понятой, чтобы вскрыть сейф…”

Мила не могла оторвать взгляд от майолики, она протянула руку и прикоснулась к гладкой поверхности - горло разорвал дикий, звериный рык и рыдая она упала грудью на стол.

 

К галерее Мила потеряла интерес, да и на какой-то момент к жизни тоже. Всё стало механическим: общение с Полиной, общение с Михаэлем, общение с отцом. И только общение с бабушкой обрело новый смысл. Через пару месяцев после похорон Павла Вениаминовича, Мила позвонила в Пушкин и просто сказала: “Бабуль, тебе еще один пациент не нужен?” В голосе Марины Юрьевны не было ни  удивления, ни вообще каких-либо эмоций, кроме обычной спокойной деловитости - “Приезжай, конечно” - словно она только и делала, что лечила своих внучек от психических расстройств. Мила прожила у бабушки больше месяца, время от времени наведываясь домой, повидать Полину и Михаэля, и сразу уезжала обратно в Пушкин. Они много гуляли, много говорили, Мила связала Поленьке крючком совершенно очаровательное бело-розовое платье. Прикосновение мягкой шерстяной нитки успокаивало её, а необходимость считать столбики выносила все другие мысли прочь из головы. Потом бабушка показала ей вышивку крестом и Мила выбрала для первого опыта два рисунка с изумительно красивыми птицами, на одной они сидели на ветке осеннего дуба, а на другой - на кусте чертополоха. 

“Побоишься?” - спросила Марина Юрьевна.

“А плакать можно?” - “Можно, не вопрос” - “Тогда я попробую”

И действительно, сначала, вышивая картину, Мила надолго замирала над пяльцами и тихонько поглаживала оживающие под её иголкой чертополохи, пока слеза не падала на палец или на канву, тогда она брала себя в руки и продолжала. Сама не заметила, как перестала плакать и думала только о схеме, считала ряды и крестики, меняла цвета ниток и в какой-то момент, когда работа перевалила за середину, разулыбалась, разглядывая созданную ею красоту.

В багетной купила две рамки, отпарила вышивку утюгом и оправила в багет. “Ты же не примешь никакой оплаты” - “Ещё не хватало! Чего это ты надумала, мать моя?!” - “Так и знала! Так вот тебе две картины, попробуй только не взять”

“Возьму, конечно! Вышивки теперь очень в моде. Угодила, угодила, спасибо!”

 

Но, всё равно, несмотря на явно улучшившееся состояние, из Милы словно выпустили воздух. Самым тяжёлым было зайти первый раз после похорон в галерею. Бабушка и тут помогла: “Мы пойдём туда все вместе” - “В смысле?” - “Все! Ты, Поля, Женя, Михаэль, и я, само собой” Идея действительно оказалась спасением, потому что вперед побежала Полина, таща за собой маму за руку со словами: “Ну, что тут у нас новенького появилось?” - разумеется, она ничего не знала о случившемся. С тех пор прошло уже больше года.

 

С Михаэлем отношения шли “по нисходящей”, как она это называла. Она искренне не понимала почему. Благодаря Юрию Наумовичу, через полтора года Михаэль смог говорить практически без заикания. Профессор считал, что в этом им помогла певческая практика, что именно благодаря ей удалось справиться на удивление быстро. В консерваторию его приняли сразу, и Миле не хотелось думать, благодаря ли поразившему её голосу, или благодаря отцу. После рождения Полины Михаэль не отходил от неё ни на шаг. А ей было как-то не по себе. 

Днём, когда Михаэль был в консерватории, она позвонила отцу.

“Надо что-то решать с отчеством Полины. Время идёт, надо что-то решать, папа.”

“Я не ожидал, что ты обратишься с этим ко мне. Я вполне полагаюсь на тебя, как ты скажешь, так и будет”

“Я не знаю, папа, потому и спрашиваю. Ты не мог бы мне помочь?”

Отец так длинно и тяжело вздохнул, что Мила почувствовала его напряжение, будто они были рядом, словно она держала его за руку.

“Я никогда не спрашивал тебя, не спрашиваю и сейчас, но полагаю, ты знаешь, кто отец Полины?”

“Конечно знаю, папа”

“У него есть имя?”

“Разумеется, есть”

“Я очень хочу, чтобы ты решила это сама, но мне кажется, что так честнее по отношению к малышке, если она будет носить отчество своего отца. Если он не законченный подонок, детка”

Отец называл её деткой всего пару раз в жизни и каждый раз это было выражением крайней тревоги за неё.

“Нет, папа, он не подонок, можешь не сомневаться, мы просто очень разные люди, совсем чужие”

“Тогда решай”

“Хорошо, тогда она будет Полина Владиславовна”

 

Возможно, это была первая трещина в их отношениях с Михаэлем. Но, это нелепо. Скрывать от девочки, что у неё есть отец и это не Михаэль, Миле казалось не правильным. Она была уверена, что однажды они встретятся - Влад и Полина, и тогда дочь не простит ей обмана, подлога, подмены, как угодно. Она не сможет ей объяснить, почему скрыла от неё отца и тем самым заставит потянуться к нему, неизвестному, совершенно чужому, холодному человеку. Пусть лучше она знает, что он не с ними, что они ему не нужны, что у них нет ничего общего. Тогда его появление не станет для неё шоком.

Ночами, во время кормления маленькой Поленьки, она представляла их встречу. Это всегда было в концертном зале при сверкании хрустальных люстр, в музее при сиянии полотен старых мастеров, в ресторане при мерцании свечей - шестнадцатилетняя красавица, презрительно окидывающая взглядом фигуру располневшего, обрюзгшего ловеласа: “Вы - мой отец?! Помилуйте! Вы ошибаетесь!” - губы Милы растягивались в саркастической усмешке.

 

В основном они были прекрасной семьёй, и чтобы сгладить ситуацию с Полинкиным отчеством, Мила решила выйти за Михаэля замуж. Втроём они поехали в Венецию, потом в Милан и, конечно, в Зальцбург. Это была замечательная поездка, наполненная радостью, смешными воспоминаниями и удивительным чувством, что тогда, в первый раз, Поля тоже была с ними.

Певческая карьера Михаэля быстро шла в гору, его Валентин в “Фаусте” потряс Милан, об этом писали все. Впервые певец перевернул с ног на голову оперную драматургию, когда главным героем оказался не влюблённый Фауст или искусительный Мефистофель, а чистый, правдивый, благородный Валентин, брат Маргариты. В кабачке Ауэрбаха, после знаменитой на весь мир арии Мефистофеля, Валентин-Михаэль вдохновенно пел, наступая на дъявола, изгоняя всё зло мира, подняв над собой крестообразную рукоять меча с гардой: “Вот крест святой, он нас спасёт от ада!” Его слова подхватывал мужской хор, и вот уже толпа мужчин шла следом за Валентином, чтобы уничтожить искусителя.

Казалось, потолок рухнет от оваций, весь зал аплодировал стоя и когда перед занавесом появлялся Михаэль, гром усиливался, превращаясь в шквал.

Он, несомненно был талантлив, Мила не ошиблась в нём.

Пришло время, когда ей стало ясно - она выполнила по отношению к нему свою миссию и теперь может быть свободна. 

Михаэль так не считал. С одной стороны, ей казалось, он хорошо относился к ней и еще лучше к Поле, но это была не любовь, так она чувствовала и ничего не могла с собой поделать. Она мучилась и скрывала это, и чем больше скрывала, тем больше мучилась. В её интонациях всё чаще стали проскальзывать злые и грубые нотки, порой она была излишне категорична, излишне прямолинейна и сама понимала это, но каждый раз давая себе зарок сдерживаться и следить за собой, тут же нарушала его. Да, можно сказать, что однажды на берегу Зальцаха она спасла Михаэля, но она не любила его и в этом было всё дело.

Мила поднялась, привычным жестом поправила складки юбки и щёлкнула кнопкой кофеварки.

Никакого выхода она не видела.

Трезвон не прекращался. “Да, ведь эти молчальники так и не подойдут к телефону” По веками сложившейся певческой традиции, вокалисты предпочитают в день спектакля или концерта молчать. Возможно, дело тут даже не в том, что плохо перегружать связки. Скорее, молчание позволяет сосредоточиться и настроиться на трёх-четырёх часовую работу, в которой предельное напряжение приходится выдерживать  каждой мышце тела, всем суставам. У вокалиста работает всё -  ноги, руки, позвоночник. Нагрузка кузнечного молота приходится на диафрагму, а совершенно особую роль выполняют во всём этом связки и гортань. Весь организм оперного певца от макушки до пяток превращается в инструмент, где все элементы должны работать слаженно и гармонично. Михаэль молчал перед спектаклем, а Полина из чувства солидарности.

“Да, я слушаю”

“Милена Евгеньевна? Вас беспокоят из скорой помощи медицинской службы аэропорта Пулково. Нам очень жаль, крепитесь. Евгению Андреевичу стало плохо в самолёте, мы получили радиограмму с борта, были готовы принять его сразу у трапа, бригада самых лучших кардиологов”

Мила молчала.

“Милена Евгеньевна?”

“Да”

“Мы полагаем, что это был инфаркт”

“Спасибо”

Она положила трубку. Её не было. Её не было нигде, ни в это мгновение у телефона в холле квартиры, ни в городе, ни на Земле. Её не было нигде. Она исчезла. Сколько прошло времени, она не смогла бы сказать.

“Мама, кто это звонил?” - глаза Полины широко распахнуты, в них страх и ожидание.

“Никто. Мне надо идти. Ты будешь дома. Я вернусь.” - взять сумку, ключи от машины, снять тапки, надеть туфли…

“Мама?”

“Ничего, ничего. Я скоро”

Когда она примчалась в Пулково, его уже увезли.

 

В особняке Монферрана струился аромат сирени, гроб с телом Евгения Андреевича стоял на столе, закрытом тёмной тканью и от пола до верху заваленном ветками сирени, она была тёмно лиловой, нежно фиолетовой и белой. Казалось, что маэстро на своём корабле пускается в дальнее прекрасное плавание по аметистовому морю. Прощание было долгим и тихим. Музыки не было. Шёпот и шелестящий шорох шагов. Соболезнования, слова, слёзы. Сотни людей. Михаэль был занят организацией поминального стола в их с папой любимом ресторанчике “Тепло”.

“Мила…”

“Ты?”

“Я только позавчера из Кореи. Прости, только узнал. Прими мои соболезнования. Я не мог не прийти.”

“Спасибо”

Сидящая рядом с Милой, Марина Юрьевна впилась взглядом в незнакомца.

Он, низко склонясь, поцеловал затянутую в чёрную перчатку руку Милы, поклонился Марине Юрьевне и подошёл ко гробу, надолго замерев у него.

“Это он” - Мила не пошевелила склонённой головой.

“Кто?” - Марина Юрьевна взяла внучку за руку.

“Отец Полины”

Крепкие сухие пальцы бабушки сильно стиснули кисть Милы, потом вдруг внезапно  ослабили хватку, и Марина Юрьевна тихонько похлопала внучку по колену.

“Ну и что, ну и ничего. Ну и ладно”

 

После поминального стола они сидели дома в столовой, молчали, Марина Юрьевна раскладывала пасьянс. Полина со Светланой Николаевной были еще вчера “отосланы” на открытие петергофских фонтанов. День в день. Так совпало. Впрочем, кто еще наивен настолько, чтобы верить в совпадения?

“Ты очень хорошо говорил, так правильно и так тепло. Я так тебе благодарна!”

“О чём ты? Евгений Андреевич для меня больше, чем отец, второй, после Бога, а теперь наверное, первый”

“Он всегда - первый” - Марина Юрьевна слегка покусывала нижнюю губу.

“Всегда” - эхом отозвалась Мила.

Бабушка задумчиво перекладывала королей и шестёрок в Могиле Наполеона.

“Ни за что бы не поверила, никогда” - Марина Юрьевна тяжело вздохнула.

“Кто скажет Поле?”

“Давайте не сегодня, давайте решим это после, не сейчас, когда-нибудь, и это точно буду не я, хорошо?” - Мила подошла к окну, сирень помахала ей белой рукой. Аромат прощания.

“Мы с Полиной уедем, не на долго, не знаю куда. Так надо.”

 

Полюшка вернётся завтра, они выберут маршрут, она купит билеты и уже послезавтра они будут в пути. Как продержаться, как прожить этот день? Как дотерпеть это время, пока до вылета не останется пара часов?

Зиновьево, 2016

 

 

счетчик посещений © 2017, Метафизика человека    Технология «Сайт-Менеджер»