Метафизика человека
 
 Мой канал YouTube
 

 

 

 

 

Эйгологический роман. Очарование одиноких странствийОчарование одиноких странствий

В ресторанчике у моста Риальто на удивление было не много народу. С утра она совершила обычный променад, “поговорила” на площади со статуей своего давнего приятеля - великого комедиографа Гольдони. Он, как обычно насмешливо глядя на неё свысока, опять подтрунивал над её круглым животом и утиной походкой, даже пытался передразнивать, но она не позволила и прежде чем завернуть за угол, обернулась и показала Карло язык.

 

Завтра она поедет во Флоренцию, где воздух пахнет золотом, ядом и кровью. Где в неимоверных количествах расплодились копии микельанджеловых Давидов и один даже почернел от злости на другом берегу Арно.

 

Она пойдёт гулять по саду Палаццо Питти и снова украдкой сорвёт пару листочков с лаврового куста, чтобы они долго приятно пахли у неё в кармане. А потом вернётся через золотой мост, где конечно же будет пить сиреневый чай с Джульеттой и разглядывать новые Питти Мозаичи в её крошечной лавочке. Надо зайти за перчатками. Таких перчаток как на золотом мосту нет нигде. Мила всерьёз переживала после того, как выходя из такси у дома своей знакомой не заметила, как стряхнула с колен в ледяную снежную грязь свои флорентийские перчатки. 

Да, это было не мудрено. Хорошо, что в снежную кашу она стряхнула не свою бедную головушку.

“Почему ты мне не сказала, что беременна”?

“Влад, не будь смешным, зачем бы я стала тебе говорить?”

Он поедал её взглядом, а ей было на самом деле смешно. Горько смешно и чуточку больно.

“Теперь ты знаешь и что изменилось?”

“Хочешь, я женюсь на тебе?”

“Нет, не хочу”

“Но ты позволишь мне его увидеть?”

“Это она”

После разговора решила заехать к знакомой, чтобы, как у неё заведено, пересидеть своё состояние. Так было проще. Мила умела отделять себя от своих эмоций. Это не всегда получалось, но она действительно обладала навыком владения собой. “Мне нельзя плакать, я не буду плакать, я не буду жалеть себя и не буду делать тебе больно” - она положила руку на живот, судорожно сглотнула и из глаз потекли слёзы, тихо и плавно, как капли осеннего дождя по стеклу. “Так лучше, пусть всё выйдет, пусть растворится, растает и исчезнет” 

Отец и бабушка восприняли новость на удивление спокойно и радостно. Кажется, они оба даже были довольны, что вместе с новым членом семьи в дом не прийдёт никто посторонний. 

“Бабуля, тогда на выставке, ну, на открытии, я хотела тебя познакомить с ним. И тебя и папу. Но, знаешь, он куда-то исчез! Ты не поверишь! Вот так, взял просто и исчез, не извинившись, не попрощавшись, ни слова не сказав. И тогда я окончательно поняла - чужой, совсем чужой и завистливый, я это почувствовала. Представь, эльфы бывают завистливы.

“А почему ты решила, что он эльф?”

Мила сделала дурашливую физиономию: “Будьте благоднадёжны, Ваше Величество, - она схватила себя за кончики ушей и потянула вверх, - по всему!”

 

Бабушка предлагала составить ей компанию в поездке - “Психи поживут какое-то время без меня, им некуда торопиться”, но Мила мягко уговорила её остаться с условием, что по звонку бабуля сразу прилетит в любую заданную точку, “в случае чего”.

Ежедневный скайп с отцом и бабушкой неизменно утром и вечером с отчётом о самочувствии и новостях, которых в общем-то не было. Мила бродила по привычным улицам, храмам и галереям любимых городов. У неё было чувство, что она знакомит дочь с тем, что ей дорого, что она хотела бы передать ей в наследство - её любовь к красоте, истории и культуре. Она думала о маме, пыталась представить, а как было бы, если бы… и не могла, не получалось. Поглаживая живот, она тихонько шептала: “Я не умру, не бойся, я не умру, я не оставлю тебя. Мама ушла, потому что был папа. А я не уйду, я не могу тебя вот так оставить”

 

После шоколадного “Захера” с ароматным чаем,  за столиком под фотографиями всех мыслимых и не мыслимых знаменитостей, даривших свои чёрно-белые улыбки посетителям, следовало пойти поклониться Караяну. Это был её личный священный зальцбургский ритуал, ведь Он был её самым с детства любимым дирижёром, после отца, разумеется. На фоне караяновского дома стояли два силуэта! Вот еще не хватало! Один - великий маэстро в бронзе, а второй-то кто? Внезапно на Милу обрушился стремительный водоворот головокружительного пассажа - “Кто может сравниться с Матильдой моей, сверкающей искрами чёрных очей, как на небе звёзды осенних ночей” - не бывает, галлюцинация.

 

Михаэль пришёл, как обычно, к обеду. Вдоль Зальцаха и по мосту прогуливались или спешили по делам туристы и местные жители. Он поклонился полу-фамильярно: “Херр Герберт”, -  и начал раскладываться у памятника. Магнитофон с минусовками и колонки, сумка с реквизитом и коробочка для денег. Пора начинать. Перекрестился, заглядывая в бронзовое лицо: “Соблаговолите помочь, маэстро?” - прозвучало слегка заискивающе. 

Быстро размял губы, то вытягивая вперед трубочкой, то растягивая в широкой клоунской улыбке. “Ми-ми-ми-ми-ми-ииииии”. Начнём с Роберта. Наклонился к сумке и достал широкий алый плащ, годившийся и на “Иоланту” и на “Фауста”. Мефистофель был ему чуть тесситурно низковат, но он справлялся.

“Кто может сравниться с Матильдой моей, сверкающей искрами чёрных очей, как на небе звёзды осенних ночей”. Сегодня он в голосе. Звучит хорошо, сильно и чем дальше, тем больше воодушевляется горячей страстью к где-то живущей или когда-то давным-давно жившей Матильде, которую никогда не видел и вообще, похоже, эта знойная красотка - не его тип.

“Она только глянет, как молнией ранит”… что-то привлекло внимание Михаэля на мосту. На фоне общего движения одна неподвижная фигура. Полная женщина в бежевом плаще замерла у перил. “И пламень любви зардеет в крови”. Теперь он пел только для неё. Издалека не видя лица, не понимая, почему он это делает, он назначил её Матильдой и весь жар души вместе со страстным трепетом его сильного голоса летел через Зальцах к перилам моста, где стояла она. “Она засмеётся иль песней зальётся и жемчугов ряд лицо осветят” - фигура на мосту сделала пару шагов вперед. “О страсти могучей и бурной и жгучей глаза говорят и к блаженству манят. К блаженству лобзаний, безумных желаний, к пожатиям нежной руки белоснежной к забвению горя и к счастью без мер, без конца и границ!” Она шла прямо к нему и с последним аккордом раздались её аплодисменты. Он широким жестом запахнул плащ. Перед ним стояла молодая, весьма приятная особа, готовящаяся скоро стать матерью.

 

“Не хочу я ничего знать! Вы едете со мной. Все Ваши аргументы - сущая дребедень. Я слышала много голосов и в записи и живьём. Вы должны петь на большой сцене.”

“Пппппппппозвольте, Мила! Вы же ддддддддддолжны ммменя пппппппонять”

Он очень сильно заикался. В это трудно было поверить, когда слушаешь как он поёт, но в жизни это был заика, который, чем больше волновался, тем мучительней произносил слова.

“Мы поедем, я уже сказала. Это не обсуждается”

“ Но у меня еддддва ха-ха-хахватит дддддддденег на ббббилет, аренда кккомнаты ппппропадёт”

“Напоёте еще за эти дни, а оставшееся я Вам добавлю, отдадите потом”

“Вы Ангел?”

“Кто бы сомневался, - она рассмеялась и тихонько похлопала себя по животу, - бесплотный, бестелесный!”

 

Через десять дней они отправились на машине в Вену. Михаэль утверждал, что за это время он заработал больше, чем за два предыдущих месяца и приписывал свой финансовый успех влиянию Милы. В городе великих оперных традиций они дали несколько “концертов”, один у ног Штрауса, три слева в галерее Оперы, где народ спит на матрасах в ожидании билетов, два на площади у Святого Стефана и один у музея Фрейда, на чём настояла Мила. К слову говоря, сборы у Фрейда были самые значительные, что их изрядно повеселило. Длительность концертов зависела от появления полиции и вежливого разъяснения, что не смотря на пикантное положение и сложное материальное состояние молодой семьи, будущему отцу лучше здесь не петь, и им вежливо указывали, куда можно переместиться. Собрав пожитки они довольные отправлялись в Аиду, рядом с собором, проедать гонорар пирожными.

Пара действительно смотрелась в лучших традициях оперных коллизий - молодая женщина на сносях рядом с безработным баритоном. 

И только в Шёнбрунне они гуляли просто так. Остановившись  перед дворцом, Мила сказала: “Михаэль, поверь мне, через несколько лет ты будешь петь здесь, на сцене и возможно даже с Нетребко.” Она повернулась и медленно пошла вдоль клумбы.

Он в два прыжка догнал её, остановился и не отрываясь взглядом от лица, встал на одно колено протянув к ней руки. “Ты разрешишь мне стать отцом твоего ребёнка?” 

Медленно, как солнце из-за густых облаков, на лице Милы проступила улыбка.

“Я не могу это решить это сама. Я спрошу у неё”. Он зарылся лицом в её руки.

 

На платформе Витебского её встречали папа и бабушка. Михаэль выносил из вагона вещи, а она тем временем обнималась-целовалась. Марина Юрьевна  спросила Милу шёпотом на ушко: “Я должна сказать - спасибо, молодой человек, Вы очень любезны, или…?”

“Или, бабуленька, или, - и уже громко, для всех, - познакомьтесь, это Михаэль, я его отобрала у Караяна.”

 

В гостиной отца был накрыт чудесный ужин. Они давно не были вместе и сейчас с особенной остротой чувствовали счастье этого момента. За столом царили спокойствие и радость. Мила с удовольствием делилась эпизодами австрийских приключений, а Михаэль преодолевая трудности, рассказывал о себе. За десертом Марина Юрьевна сказала:

“Знаете, Михаэль, пожалуй, я покажу Вас Юрию Наумовичу, Мне кажется, Вы - вполне его случай.”

“Ты можешь не бояться бабушку, она конечно, монстр, но добрый” 

“Сама - монстр! Просто мне кажется глупо не использовать возможность, пока она есть, профессору уже не двадцать лет”

“Случайно не сто двадцать? Сколько себя помню, Юрий Наумыч выглядит без изменений” - с улыбкой вставил отец.

“И это большое искусство, поверь, мой дорогой” - Марина Юрьевна была непреклонна.

“Конечно покажи, бабуль, “чем чёрт не шутит, когда я сплю” - их домашняя поговорка вызвала общий смех.

“Сегодня Вы ночуете у меня, - обратился отец к Михаэлю, - а завтра я договорюсь с общежитием. Я всё верно понимаю?” - взгляд в сторону дочери.

“Абсолютно, папуленька! Ты - гений!”

 

 

В таверне было душно и отвратительно пахло. Запах сгоревшего прогорклого сала, гнилой пшеницы и прокисшего пота Нона выносила с трудом. Но за последние  пять дней она многому научилась и многое узнала. Например, она поняла, что затыкать нос или показывать, что ей что-то не нравится - просто опасно для жизни. Забравшись в самый тёмный угол и натянув шапку почти до носа, она украдкой разглядывала обитателей этой жутковатой хижины.

Безногий прокажённый с колокольчиком на шее сидел рядом с жуткого вида тёткой, худой, как жердь и злой, как кикимора. Четверо крестьян или разбойников, кто их разберёт, точно были братьями, потому что невозможно посторонним людям быть так похожими друг на друга. Большие руки и ноги, носы картошкой на землистых одутловатых лицах, рыхлые фигуры, напоминающие мешки с ветошью. Для неё все они были на одно лицо и она не смогла бы поручиться, что сидящие за столом не состоят в близком родстве или вообще не близнецы.

 

Они много пили и много хохотали, колотили кулачищами по столу и громко рассказывали, перебивая друг друга, скабрезные истории. Один из них не сходя с места, задрал рубаху и спустив штаны помочился прямо под стол. Никто не обратил внимания.

Нона крепче скрестила руки на груди и задержала дыхание. Ей нельзя было ничем себя выдать, ни в коем случае! Но дыхание навечно не задержишь, она судорожно вдохнула.

“Чё вздыхаешь пацанёнок? Девок не любишь? Прааааальна! девки они такие” - один из четверых обернулся и мутным глазом уставился в тёмный угол.

 

Идея побега пришла также внезапно, как приходит решение сложной задачи, над которой бьёшься не один год. Еще минуту назад решения не было, даже не верилось, что оно существует, как вдруг - хлоп, и ты знаешь ответ! Самым сложным оказалось раздобыть одежду. В этом помог Шут, которого она с неподдельной искренностью убедила, что хочет показать в замке фокус и для этого ей надо найти мальчиковый наряд, чтобы разоблачение переодевания в самом конце усилило эффект от спектакля. Он поверил! Что-что, а убеждать Нона умела. Шут принёс ей на очередное занятие шапку, штаны, нижнюю рубаху и какой-то немыслимый кафтан с яркой жёлтой тесьмой по краю, стоптанные сапоги были ей великоваты, но привередничать времени не было. Для поддержания своей легенды она переоделась и работала на уроке уже в костюме, который пришёлся идеально впору. Взяв узелок на прогулку, она тщательно вываляла в грязи одежду и порезала в нескольких местах верхний кафтан. 

Как обычно, ранним утром она выехала верхом ни у кого не вызвав ни малейших подозрений. В роще Нона спешилась, переоделась, поцеловала привязанную к дереву Звёздочку, долго гладила бархатную голову и отводила взгляд от лиловых грустных глаз. 

“Ты дождись меня, за тобой будут хорошо ухаживать. Я на долго, а может нет. Я сама ничего не знаю. Но, оставаться мне нельзя, я не могу. Дождись, хорошо?”

Нона ушла не оглядываясь. В пояс она зашила несколько монет и теперь было важно понять, сможет ли она ими воспользоваться.

За пять дней ей удалось уйти довольно далеко. Один раз она даже чуть не попала под копыта собственной конницы. Отряд мчался не разбирая дороги и кони легко затоптали бы любого оказавшегося на пути.

Начали искать, это ясно. Как быстро они обнаружили её отсутствие? Зная отношение к ней дяди, она справедливо полагала, что как минимум день форы у неё есть.

По дороге случайно набрела на поляну черники и вдоволь наелась спелой ягоды. Посмотрела на свои руки - сначала ужаснулась, а потом обрадовалась и нарисовала себе вокруг глаза здоровенный синяк, ягодный сок быстро впитался в кожу и теперь её маскировка стала более надёжной.

Она сильно натёрла ногу и ей не нужно было помнить, что хорошо бы изображать хромоту, она совершенно натурально хромала. В этом кривом, хромом, грязном и побитом подростке, конечно никто не узнал бы Нону… до тех пор, пока она молчала.

Уже в первый день это стало серьёзной проблемой, она не знала языка своей страны. Нона с трудом разбирала, что говорят люди вокруг, незнакомая речь казалась какой-то тарабарщиной, в которой изредка мелькали знакомые или узнаваемые слова. Нона поняла, что ей лучше молчать, иначе через пару минут во всех своих распрекрасных лохмотьях она будет доставлена обратно в замок. Она стала внимательней наблюдать за окружающими и поняла, что среди них есть болтуны и молчуны, значит она примкнёт к последним.

“Еды”

“Ты откуда, пацан?”

Неопределённый корявый жест по кругу.

“Из Термессоса, что ли?”

“Неа”

“А ну его в болото, он тупой, дай ему чего пожевать, жалко мальца”

Так Нона не истратила пока ни одной своей монеты. Доставать их было опасно, загреметь в яму за воровство ей совсем не хотелось.

И вот сейчас она сидела в вонючей таверне, слушала пьяные крики страшных мужиков и не понимала - что дальше. Хуже всего было то, что никакого плана у неё не было. “Ну, убежала и что? Так вот запросто сгнить в придорожной канаве, когда в кровь стёртая нога разрастётся гангреной или она подхватит в очередной таверне какую-нибудь гадость? Нет уж, дудки. Я еще немножко посплю и потом подумаю, пусть мне подскажут, что я должна дальше делать. Ведь кто-то надоумил меня бежать, или я сама такая умная?” Подтянув колени к носу и обхватив ноги руками, она попыталась расслабиться, чтобы заснуть. 

“Эй, ты! Тут не спят, а тем более не жрут бесплатно! Вали на улицу и там дрыхни!”

Нона приоткрыла глаза и взгляд упёрся в огромное, заляпанное пятнами загадочного происхождения, пузо хозяина таверны.

“Фокус” - голос спросонок получился правильно хриплым, с простонародной шепелявостью.

“Какой на хрен фокус? Я тебе щас таких фокусов отвешаю”

“Да ладно тебе” - Нона еще больше сощурилась, чтобы получше разглядеть, откуда донеслись эти слова. За дальним столом сидели уже пятеро. Новый отличался  от стальных. Он был в относительно чистой одежде, лицо и руки тоже были чистыми, а главное что удивило Нону, это выражение его лица - доброе и спокойное. В остальном он был копия своих братьев или подельников, Нона так и не разобралась.

“Пусть отработает харч, да и мы повеселимся. Какое у нас еще веселье-то, окромя выпивки? Хлебнём культурёхи малёк!”

Его слова были встречены громовым гоготом и стуком каменных кулаков по столешнице. От грохота завозились и проснулись в другом углу нищие - тётка с прокажённым. Оказалось, сегодня они тоже спали здесь.

Нона с трудом расправила затёкшие ноги и потянулась, выгибая тяжёлую, задеревеневшую от неудобного сидения спину. Опустив плечи и сильно ссутулившись - она переняла этот приём у одного деревенского дурачка и такая сгорбленная осанка уже не раз её выручала - Нона вышла в условный центр таверны. На самом деле, никакого пространства в центре не было, просто между столами ближе ко входу было чуть больше места.

Она достала шарики и ленты, представление началось. Ей очень хотелось не опозориться. Странно, но это было её первое выступление на публике и она волновалась так, будто зрителями были знатные особы. А впрочем, какое это имело значение? Она старалась на полную катушку, постепенно воодушевляясь. Нона раскраснелась, глаза из-под шапки засверкали артистическим куражом и все её движения приобрели грацию и отточенность.

“Ух ты!”

“Ни фига! куда ж пропало? Ну, даёт!”

“А вот шарик-то! Ну, блин!”

Нона слышала эти реплики и воспринимала их как бурные овации.

И вдруг до неё донеслось: “Глянь, а он такничёсебе. И зубы все целые походу. Ты как? Употребим малого? За жрачку. Он голодный, стопудово”

Нону парализовало в одно мгновение, она замерла, уронив шарики на грязный пол. 

В уши ударил тот же ровный, низкий голос, уговоривший хозяина дать ей шанс - “Беги, парень, беги пока не поздно” -  и Нона со всех ног рванула к двери. Она летела не помня себя до тех пор, пока не отказали ноги и вместо дыхания в груди не образовался огненный ком - не вдохнуть, не выдохнуть. Без сил повалилась под ближайший куст и замерла.

Дело худо, и сколько она так продержится - неизвестно. Только сейчас почувствовала как невыносимо горит нога. Где-то невдалеке журчал ручей. Она чуть не расплакалась от боли и мечты, что вот сейчас она опустит ногу в холодную воду и ей станет хоть немного легче.

Ручей оказался полноводным, почти как маленькая речка.У самой воды был камень, на который уселась, разувшись, блаженно постанывая от прикосновения холодных струй, ласкавших ноги.

Кое-как приведя в порядок если не свой внешний вид, то по крайней мере, самочувствие, она продолжила путь, предварительно обмотав ногу то ли лопухами, то ли какими-то еще мягкими большими листьями в надежде, что они не окажутся ядовитыми.

Быстро идти не могла, поэтому брела кое-как, опираясь на найденную у ручья кривую, суковатую палку. По дороге Нона думала о том, что всё у неё складывается удивительно хорошо: во-первых, ей удалось избежать опасности, а во вторых - она как-никак дала своё первое представление. Ей даже удалось улыбнуться и глубоко, удовлетворённо вздохнуть. Всё позади, и может быть, у неё получится подзаработать денег в следующей ночлежке.

К вечеру она добралась до маленького городка, название которого ей было не известно. Она твёрдо решила не останавливаться в сомнительных хибарках на окраине, а найти более приличный дом и заполучить себе ночлег хитроумным способом.

 

Какой-то замурзанный парень стоял в её дворе и задумчиво ковырял сапогом в кучке конского навоза. Вдруг он наклонился, что-то достал из под сапога и стал вытирать о штаны, в его пальцах блеснуло золото. Экси даже не успев повесить весы на место, побежала к нему с криком: “Стой, замри, не шевелись”. Парень, видно по всему и не собирался убегать. Он с глуповатой улыбкой протягивал ей золотую монету. Она уже готова была взять её, как дурачок спрятал денежку за спину. 

“Я нашёл”

“Ты, ты, я видела. Давай сюда”

“Нет, моё”

Такого поворота Экси не ожидала.

“Да, на что она тебе? Арестуют же сразу, век из ямы не выйдешь”

“Жить и еду”

“Ах, так ты скиталец? У тебя что, совсем никого?”

“Угу”

Она постояла, разглядывая грязные лохмотья, немытое лицо и заскорузлые руки.

“Давай монету”

Парень протянул ей золото и громко шмыгнул носом.

Монета была на удивление чистой, но на всякий случай, Экси сполоснула её в бочке под водостоком и вытерла о передник. Только после попробовала на зуб. Золото.

“Значит так, жить будешь на сеновале в дом я тебя не пущу. Но сначала помоешься и кое-какую одёжку я тебе справлю.”

 Кадушка горячей воды и чистая простая одежда, запах свежего сена и звёзды, глядящие в дырки настила! Этим вечером Нона была убеждена, что теперь она знает, что такое - счастье!

 

“Привечаешь всякий сброд, а потом бегаешь, как курица по двору - куда это запропали серебряные вилки?” - Мендикус смешно передразнил её манеру всплёскивать руками.

“Он нашёл золотую монету в навозе. А если бы ты почаще убирал двор, то нашёл бы сам. Хотя ты-то не отдал бы мне её ни за что”

“Ясное дело, что я дурак что ли?Тебе просто повезло!”

“Ну, хоть с этим мне повезло и то хорошо. Монету видно обронил кто-то из охраны принцессы, что уехали утром. И то сказать, такая ночь целый месяц кормит. Они не поскупились. И не смей обижать мальчишку, видно, что ему досталось…”

Её прервал взрыв хохота со двора. Еще не легче!

С крыльца открывалась такая картина. Кучер и конюх, две служанки, повариха и хлебопёк, огородница и садовник покатывались со смеху глядя, как новенький выделывает немыслимые фокусы. Сперва Экси собралась солидно спуститься и залепить новенькому хорошую затрещину - нечего отвлекать людей от работы. Но, неожиданно для себя, села на верхнюю ступеньку и стала смотреть представление, а через минуту уже сама хохотала во весь голос. Мендикус попытался проскользнуть вниз мимо неё, она поймала его за штанину. “Не лезь! Не твоё дело! Хочешь - сиди смотри” - он сплюнул и ушёл в дом.

Когда новенький стал раскланиваться во все стороны, пока зрители отбивали себе ладоши, Экси уже шла к нему.

“Тебя как зовут-то?”

“Но”

“Ладно, Но, ты явно не из наших краёв, тебе бы подучиться говорить, а то как убогий чуток. Да ты не обижайся. Пообтешешься, наши тебя научат. А вот фокусы будешь показывать, как гости приедут, а они у нас почитай каждый день новые. Мы всё-таки самый главный и известный постоялый двор в городе, - сказала с гордостью, подняв голову и оглядев крепкое здание с пристройками, открытыми стойлами, закрытыми конюшнями, мастерскими и кладовыми, всего еще Нона и не видела, хорошо изучив только просторный сеновал - свой дом, который она начинала постепенно любить.

 

Время летело незаметно, а никакого знака Нона так и не получила. Просто так снова сорваться в странствия было страшновато. Не потому, что она была трусиха, просто надвигающаяся дождливая осень и еще более дождливая холодная зима не вызывали желания спать в чистом поле. К тому же, за время жизни в Элмсе - так назывался приютивший её город, она довольно прилично научилась говорить как все, подружилась с огородницей, помогая ей пропалывать грядки и с садовником, помогая собирать и укладывать на зиму урожай. Если служанки не успевали убрать комнаты за гостями, она была тут как тут и помогала им чем могла. Но больше всего ей нравилось крутиться возле хлебопёка. В пекарне всегда вкусно пахло и хозяйки со всего городка приходили с утра или чаще присылали своих детей за свежим хлебом. Нона любила заворачивать тёплый хлеб в их чистенькие тряпочки и с улыбкой отдавать из рук в руки.

“Спасибо, Но!”

И снова она была счастлива.

Повариха не подпускала её к плите, так что на кухне, дальше подготовки продуктов она не продвинулась. Зато, изрезав все пальцы, она наконец-то научилась сносно чистить картошку и морковь, а уж возиться в проточной воде, вымывая до блеска каждую травинку зелени, было её любимейшим занятием.

Однажды её застали в птичнике за разговором с курами и тогда за ней окончательно закрепилась кличка “Странный Но”.

 

Ливень разразился к ночи, свинцовые тучи накатили на город и накрыли его мокрым тяжёлым полосатым пледом. Постоялый двор был переполнен. Каждый крутился волчком и Нона вместе со всеми. Ужин подходил к концу и Экси уже мигнула, что пора начинать.

Нона выступала как всегда весело и задорно, не видя никого вокруг и не вглядываясь в публику, полностью сосредоточенная на своих манипуляциях. Бурные аплодисменты были как всегда ей наградой.

“А ты -  мастер! У кого учился?” - у Ноны подкосились ноги и она была вынуждена намертво вцепиться в угол рядом стоящего стола. Перед ней, улыбаясь до ушей, стоял Шут. С его плаща стекали крупные капли дождя, было видно, что он только зашёл с улицы.

“Разденьтесь, господин” - поклонилась Нона, - “ я отнесу Ваш плащ к огню”

Не глядя ему в лицо, она в поклоне приняла мокрую одежду и удалилась в другую комнату, где жар от печки сушил одежду постояльцев.

Она села на лавку рядом с ворохом одежды. 

“Ну что, моя милая? Что ты теперь будешь делать? Бежать? Спасаться? Пытаться как-то украдкой поговорить с Шутом и всё ему объяснить? Просить помощи?”

Она пару раз глубоко вздохнула.

“А, наплевать! Ничего не буду делать, будь что будет!” - и только в глубине души или в другом месте, где-то далеко-далеко за пределами слышания и понимания пронеслось -  “Знак, это и есть знак”.

 

“Ваше Высочество, Вы здесь?” - Нона вздрогнула от сдавленного шёпота, долетевшего снизу. Просунув голову через балки, она вглядывалась в сумрак сеновала.

“Поднимайся!”

Заскрипели деревянные ступени. 

“Не ожидал, никак не ожидал”

“Шут, я тебя убью! Скажешь хоть слово и не сносить тебе головы!”

“Да я не об этом! Как вы сегодня классно выступали! Просто виртуоз! Говорят, многие теперь приезжают в Элмс, чтобы попасть на представление. Смешно сказать, но я ведь здесь именно по этому поводу. Дошли слухи, что какой-то сорванец копирует меня и без зазрения совести показывает мои трюки”

“Прости, если бы не крайняя нужда, я бы никогда, поверь…”

“Вы что!!! Я же горжусь! Я счастлив и горд своим учеником, ученицей, даже не знаю как Вас теперь называть”

“Но, я просто Но”

“Даже не спрашиваю про побег и про то, как вы меня провели”

“Никого я не проводила, или как правильно сказать? Я тут становлюсь полиглотом единственного языка”

“Как это?”

“Не важно. Я обещала показать в замке фокус? - она достала из кармана новый маленький шарик, секунда и он исчез из её ладони, - вуаля,  я его показала!”

“Выходит, Вы меня даже не обманули?”

“Разумеется нет”

И они зажав руками рты одновременно рассмеялись.

“Могу я чем-то Вам помочь?”

“Даже не знаю, мне бы хотелось понять - что я должна делать дальше. Не могу же я всю жизнь помогать Экси, служанкам и пекарю?”

“Да, это было бы не правильно”

“У тебя есть какие-то идеи?”

“Нет, никаких”

“А я так на тебя надеялась”

Они помолчали, Шут разглядывал сеновал и подняв голову, любовался на осенние звёзды, заглядывающие в слуховое окно. Крышу к осени успели покрыть до дождей.

“Всё, что я могу сделать, это взять Вас с собой, если Вы согласны”

Глаза Ноны затмили звёздный свет, засияв в ночной тьме.

“Ты еще спрашиваешь?”

 

“Боюсь, что Ваши услуги мне теперь не понадобятся”

Квинто с каменным лицом стоял перед Королём Монет. 

“Я знаю, Ваше Величество, но может быть я смогу чем-то другим быть полезен?  К примеру, в розысках Её Высочества?”

“Нет, можете возвращаться в Школу, и что Вы такое о себе думаете? Её ищут все, армия, охрана, тайные сыщики, крестьяне и ремесленники, в надежде на большой куш, и Вы полагаете, что именно Вам удастся её найти? Я вообще не уверен, что она жива”

“Не стоит отчаиваться, Ваше Величество”

“Да, да, еще поучите меня жить, премного благодарен”

Квинто-Гладио сухо поклонился и развернулся по направлению к двери, когда его остановил голос:

“Можете поступать, как считаете нужным. Идите куда хотите и ищите её повсюду. Деньги возьмите у казначея, сколько угодно. Уходите”

 

Неужели он плачет? Этого не может быть! Файфрейс провел кончиками пальцев по глазам, вытянул кисть перед собой и пригляделся к влажным пятнам на подушечках, растёр их, попробовал на язык. Солёные. Оказывается, он умеет плакать. Его научила эта дрянная девчонка, которая свалилась ему на голову во время эпидемии. Что с ней делать, он не понимал, как её воспитывать - тоже. Поэтому старался быть строгим и непреклонным, не сюсюкать и не впадать в “мимимишность”, как говорит молодежь. Может быть, он переборщил? Может быть всему виной её похожесть на отца - его старшего брата, которому Файфрейс мучительно завидовал, и на её мать, которую Файфрейс мучительно любил. Нона была для него самым тяжким испытанием в жизни, она, как ежеминутное напоминание о единственной, сильной и глубокой, как изумрудные копи его королевства, любви, всегда была рядом со своими васильковыми глазами матери и каштановыми кудрями отца.

Он ненавидел её всем сердцем, он любил её всей душой.

Если бы можно было, он сам бы женился на ней, но нельзя.

А вот теперь она пропала. И он понимал, что в случившемся есть значительная доля его вины.

Король смотрел вдаль на желтеющие поля, багряные кусты на фоне тёмно зелёных крон вековых пиний и слёзы скупо и редко прочерчивали влажные полосы на его щеках.

Файфрейс пошевелился, встал, вытер глаза и вышел из кабинета. По переходам и галереям он спустился во двор, оттуда в конюшню. Звёздочка была на месте, увидев его, замотала головой и пару раз ударила копытом о стенку денника. Он подошёл к лошади.

“Оставьте нас, - сказал так, словно собирался давать аудиенцию знатной особе. Конюхи пятясь скрылись за широкими дверями.

“Скажи мне, где она, Звёздочка?” - лошадь сопела и похрапывала, косясь лиловым глазом.

“Она жива?” 

“Пррррррррррр” - мягкие тёплые губы, коснулись руки Короля.

Закрыл глаза и глубоко вздохнул.

“Спасибо тебе. Значит не всё потеряно”

Вышел в открытый манеж, конюхи повскакивали с песка, быстро и неловко отряхиваясь.

“Отборного овса Звёздочке и родниковой воды, сходите с вёдрами за луг”

Низко склонившись в поклоне один конюх шептал другому, своему напарнику, глядя вслед удаляющимся королевским сапогам: “Она скоро уже в стойло не пролезет. Каждый приходит и каждый норовит накормить, умники хреновы. Её бы выгулять, хоть пару часиков побегала бы, дак тут их нет, всё бы жрать да жрать! Господа пустоголовые!”

 

Шаги Квинто гулко отражались от стен коридора школы, он прошёл к себе и начал выкладывать на кровать из шкафа одежду. Гарда, как всегда бесшумно появилась в дверях. 

“Ты уходишь?”

“Мы уходим”

“Я никуда не собиралась”

“То есть, ты не пойдёшь?”

“Пойду, конечно” - она подошла и обняла его сзади за плечи.

“Ты мне очень поможешь. Здесь понадобиться женская логика, а у меня с нею не так чтобы очень”

“Принцесса?”

“Она самая”

“Надеешься найти?”

“С твоей помощью” - он заглянул ей в глаза.

“Тогда найдём. Я - собираться”

“Давай”

Он продолжил отбирать и складывать вещи.

 

На дороге в Пенгартиан Нона снова увидела эту парочку нищих - безногого и тётку. Они сидели на обочине, по видимому, отдыхая в теньке. Оба были густо присыпаны  придорожной пылью. Проходя мимо, Нона автоматически кивнула им, по всегдашней своей привычке приветствовать знакомое лицо. Встретившись взглядом с безногим, она внезапно почувствовала приступ тошноты, во рту появилась мерзкая кисло-липкая слюна.

“Что же я так реагирую на них? Ведь должно быть их жалко? Они же совершенно убогие.” 

Но желания остановиться, заговорить, и тем более помочь не возникало. И Нона презирала себя за это. Будь она одна, непременно бы остановилась и поговорила с ними, чем-нибудь помогла, но Шут стремительно беспечно шёл вперед и она не сбавляя скорости продолжала идти рядом.

 

“Задавака, можно подумать!”

“Жалко, тогда она улепетнула, а то бы повеселились! Во, была бы потеха! Они-то думали что она - парень! Во, идиоты! Ну чё, мож рискнём?”

“И чё?нам-то чё проку? Скажем, стражники весь куш себе заберут, небось делиться не станут.”

“А ежли этим, ну, лихим? Стукнем что знаем где она, припугнем -  пусть не думают сквалыжничать, уж тогда стукнем на них, повяжут, как миленьких”

“Ага, если они до этого нас чик по горлышку и ку-ку, “алё гараж, не дозвОниссься”

“Ты откуда эту хрень выдумала? ччё-та бормочешь? чё значит-та?

“Откуда я знаю, приснилось, запомнила. Фигня, короче”

“Ну?”

“Баранки гну”

“Пойдём или нет?”

“Хрен поймёт. Вроде надо бы и стрёмно”

“Кто нирискуит, тот не пьёт шипульскую”

“О, наглотался бормотухи поганой, нахватался дряни полон рот. Попадёшь с тобой в ассенизацию”

“Чую, нам вредно больше слуг этих господских подслушивать, ну их. Правда крыша едет, потом плетёшь чего, как заговорённый, сам себя боисся.

“Ладно, пошли чего там. Свинья не съест, может и обойдётся”

 

Вечер опустился внезапно, как бывает на южном морском побережье. Только что солнечные лучи играли на кронах деревьев и отвесных скалах, сбегающих уступами к берегу, а через мгновение дорогу окутала плотная синева, становившаяся непроглядней шаг от шага. Но через какое-то время темнота расступилась, луна набрала силу и освещала их путь, а  мерцающие звёзды создавали приподнято - романтическое настроение. Шут рассказывал о Семье Чаш, с которой был довольно близко знаком. Весь прошлый год он путешествовал по их приморскому королевству и узнал многое и многих. Почти месяц прожил во дворце, где пользовался высоким покровительством двора. Впрочем, не только он, а буквально все, кто имел отношение к искусству, любил поэзию, музыку и живопись, сочинял, танцевал и играл. 

Они всё шли и шли, становилось понятно, что до Пенгартиана они доберутся в лучшем случае ближе к полудню, поэтому решили заночевать на природе, к тому же и выбора у них не было. Незадолго до полуночи стали искать место для привала, но слева от них громоздились отвесные скалы, а справа дорога петляла над крутым обрывом, над морем, бьющимся в ночи об острые камни. Пройдя довольно приличное расстоянии вперед, они наконец увидели что-то похожее на небольшую платформу, выдающуюся ровной площадкой справа от дороги. Одинокая пиния и густой куст олеандра на краю создавали своего рода защитный барьер. Кострище посередине сказало им, что они далеко не первые путники, заночевавшие в этом не особенно гостеприимном месте на скале высоко над морем.

Развели костёр и поставили кипятить воду. Нона приблизилась к краю платформы, держась за куст. Ошеломляющая красота, открывшаяся ей, была невообразима, как мечта, как волшебный сон. Дыхание замерло. Насколько мог охватить взгляд -  простиралось море. Оно было бархатно чёрным в бриллиантовой  россыпи. Лунная дорожка протянула прямо к ногам Ноны свой серебристый путь. Казалось, надо только спуститься вниз и ступить на неё, чтобы идти и идти вперед, без выдуманной цели, без придуманных причин, и тогда обязательно прийдёшь туда куда нужно, чтобы узнать то, что необходимо, и в этот миг вся твоя жизнь обретёт смысл и слово. Нона села, скрестив ноги, не в силах оторваться от этой сказочной красоты, хотелось тихонько петь и молчать одновременно. Она глубоко вдохнула.

За спиной послышались шаги. Всё дальнейшее произошло стремительно и жутко.

Огромная лапища, похожая на кожаную влажную подушку залепила ей рот и нос. “Не шевелись”. Кто-то с силой бросил её на спину, камни впились в позвоночник, а сверху её придавила гора так, что в какой-то момент ей показалось - кости хрустнули и её расплющило, как лягушку под колесом крестьянской повозки. Однажды она видела такую. Лягушка еще дёргала лапками в жидкой грязи, куда вывалились её кишки из раздавленного лопнувшего брюшка.

Широко раскрытыми от ужаса глазами Нона увидела перед собой лицо того самого, доброго, который в таверне крикнул ей: “Беги, парень, беги!” Но теперь она не убежит, теперь всё кончено.

“Не смейте его трогать” - голос Шута был категоричен и в нем совсем не слышалось страха. Он наступал на четверых при свете костра с кинжалом в руке. Скосив глаза, Нона видела, как они двигаются по кругу, словно исполняя отвратительный ритуальный танец, готовящий жертву к неизбежному концу. И этой жертвой должна была стать она. Шут прыгнул в сторону и коротким движением пронзил стоящего рядом, тот дико взвыл и повалился в сторону, откатившись, он остановился в корнях сосны, застонал и замер. Медленный танец вокруг костра продолжался. Они были трусы, никто не хотел нападать первым, чтобы получить  смертельный удар кинжалом.

Вдруг тишину разорвал страшный крик боли, смешанной с отчаянием. Один из бандитов своей лапой-ручищей, не чувствительной к боли в пылу сражения или от наркотического оглушения, выхватил котелок из костра и метко плеснул прямо в лицо Шуту кипящую воду. В то же мгновение свора набросилась, схватила и потащила его к краю. 

“Ноооооооооооооооооооооооооо” угасающий в полёте крик растворился в ночи.

“Этот идиот даже не знал, с кем ходит-бродит, ну и лох” - тяжело дыша один из бандитов подошёл к своему подельнику, пнул под рёбра и подождал - “Сдох. Скинем?”

“Сам свалится, еще таскать его, бугая”

Нона ничего не могла поделать, она задыхалась. Слёзы выжигали глаза и хотелось немедленно умереть, вот так же, как Шут в полёте, широко расправив крылья, то есть, руки, как там на лугу, как на картине… “Не шевелись” Ноне показалось, что вот-вот она потеряет сознание.

Внезапно тень, как чёрная молния прочертила свет костра. Один удар и первый упал брюхом в костёр. Второй удар, лезвие шпаги мелькало, отражая лунный луч, - второй бандит повалился спиной на первого. Запахло палёным мясом. Третий пытался бежать, но его тут же настигло ледяное жало и он последовал вниз за Шутом, не издав ни единого звука.

Гора над Ноной зашевелилась и она смогла вздохнуть, как в эту секунду на неё обрушилась волна чего-то густого, горячего и липкого, сладковато и тошнотворно пахнущего. Гора отвалилась. Нона лежала неподвижно, оглохшая и ослепшая от ужаса.

 

“Поднимайтесь, Вы можете встать?” - позвал тихий женский голос. Сильные уверенные руки приподняли голову, к губам прикоснулся край фляжки и мимо, по подбородку на шею потекла струйка прохладной воды. Нона судорожно сглотнула.

 

Утро не принесло ни радости, ни облегчения. Нона боролась со слезами и время от времени ей это удавалось. Женщину звали Гарда, они остались вдвоём на уступе, пока человек-молния, как окрестила его Нона, не раздобудет поблизости лошадей или повозку, чтобы забрать их. Нона лежала  у костра, укрытая лёгкой плотной тканью и неотрывно смотрела на море. Она ненавидела этот вид, она ненавидела море, и чаек и бескрайний горизонт, и солнце, постепенно вползающее в небо, чтобы сделать мир прекраснее, что не возможно. Напрасно старается.

Море было молочно-розовым и переливалось бирюзой и золотом, как драгоценный опал. 

“У тебя хорошая могила, мой друг. Вряд ли я смогу заслужить такую же. Ну и что, что вместе с разбойниками,… Самые лучшие люди умирали и будут умирать вместе с разбойниками. Это тоже знак, и самый верный!”

Колёса повозки прогремели по камням, сзади была привязана еще одна лошадь.

Человек-Молния спешился, Ноне показалось, что она где-то уже видела его. Да, наверное, ночью. Хотя, что она могла тогда разглядеть? Значит смогла…

Гарда помогла Ноне дойти до повозки: “Не спешите, тихонечко, тихонечко”. Она уложила девушку на мягкие одеяла, но та приподнялась, села, раскрыла руки, словно призывая в объятия и сосну, и олеандр, цветущий пышными белыми соцветиями, всё небо и море от края и до края. Еще мгновение и Нона перекрывая  собственный раздирающий сердце крик, зарыдала так, что горы и море, вся природа вокруг содрогнулись.

 

“Квинто, почему вы сразу не отвезли меня к Санракшаку?”

“Потому что сначала я хочу понять ваши намерения и мотивы, Ваше Высочество. Не уверен, что после всего, что Вы пережили, Двор Чаш - самое лучшее пристанище. Они чересчур эмоциональны и проникновенны, чрезвычайно чувствительны и сострадательны. Иногда они способны человека действительно страдающего довести этим до сумасшествия. Давайте сначала проанализируем и разберёмся - чего же Вы хотите и в чём собственно конфликт?”

“Даже если бы я не определила на глаз, что Вы из Мечей, это следует из каждого вашего слова. Что ж, возможно вы и правы. Мне нужно время на раздумье, по правде говоря, у меня его совсем не было.”

“Поэтому я предлагаю ехать не к Королю, хотя, без сомнения, Санракшак достойнейший из правителей. Я предлагаю инкогнито воспользоваться гостеприимством Семьи Воды и не спеша восстановить здоровье не на море, а высоко в горах, на их знаменитых термальных источниках, где Вам ничто не будет напоминать,” - Нона закрыла глаза и отвернула голову от собеседника, - “Простите, Ваше Высочество, но Вы сами видите, именно это я и подразумевал. Вам рано ко двору, я в этом убеждён.”

“Да, пожалуй. Я сделаю, как Вы говорите.”

“Мы поедем в Белоснежный замок лазурных чаш, где рядом горячие источники Чёрной Жизни. Иными словами, там источники живой и мёртвой воды. Лучшего восстановления трудно и пожелать. Я буду сопровождать Вас - мою невесту, с Вашей служанкой впридачу.

Обе женщины удивлённо уставились на Квинто-Гладио. Нона первой отвела взгляд и пристально посмотрела на Гарду, которая по прежнему неотрывно вглядывалась в лицо Квинто.

“Вы думаете, не ошибся ли я? Нет, не ошибся. Рад, что не услышал этого вопроса, значит я не ошибся не только в решении но и в вас обеих. Положение моей невесты закрывает Ваше высочество от посторонних взглядов лучше любой брони и позволяет в то же время, жить в одной комнате с Гардой, поскольку Вы еще не жена, а только невеста. Иначе не объяснить почему двух молодых женщин сопровождает не слуга, а воин.

“Гарда может быть моей сестрой”

“Тогда где Ваши служанки?”

Женщины напряжённо молчали.

“Только не говорите, Ваше высочество, что Вы можете быть служанкой Гарды”

“Могу, разумеется. На постоялом дворе я была вполне сносной прислугой. Все остались довольны” - и Нона приветливо улыбнулась девушке.

“Да только беда в том, что Гарду никто не примет за госпожу и нас быстро разоблачат. Не понимаю, почему Вы упираетесь”

“Всё правильно. Квинто-Гладио лучше знает, как обеспечить Вашу безопасность” - Гарда спокойно смотрела в глаза Ноне.

“Если вы оба так считаете, тогда конечно. Едем.”

Действующие лица, места происходящих событий и разные разности в Четвёртой Главе:

Михаэль - Ангел

Бандиты в таверне - Гоблины

Нищий и нищенка - 5 Пентаклей. Бес и Кикимора

Экси - от греческого шесть, связано с 6 Пентаклей. Гном

Мендикус - от латинского - попрошайка. Бес

Элмс -  название города, от английского “alms” - милостыня, подаяние, милосердие, благотворительность, связано с 6 Пентаклей.

Пенгартиан - (индонезийский) - познание. Столица Семьи Воды, где находится Двор Чаш. Туз Кубков.


 

 

счетчик посещений © 2017, Метафизика человека    Технология «Сайт-Менеджер»