Метафизика человека
 
 Мой канал YouTube
 

 

 

 

 

Эльфийская рапсодия

 

 

Он был прекрасен, вне всякого сомнения. По крайней мере он сам так думал, судя по томному взгляду из под полуприкрытых век. “С кем кокетничает? Обалдел совсем!” - Кира попыталась зеркально скопировать ответный взгляд и от сделанного над собой усилия чуть не расхохоталась гостю в лицо.

“Да, эльф из меня никудышний, это правда. Хотя и не совсем правда, я бываю изящной, стильной и даже эстетически-вызывающей, но всё-таки дракону до эльфа далеко”

 

Филигранно заутюженные стрелки тёмно лиловых брюк вызывали желание сгонять на кухню за бактерицидным пластырем на случай нечаянных порезов, серая льняная рубашка, правильно замятая в правильных местах, свежевымытая разлетающаяся шевелюра с безупречным каре и лицо, невозмутимое, заискивающее и манящее одновременно.

“Проходите, Влад”

Кира решила не подыгрывать, развернулась и пошла вглубь квартиры, нимало не заботясь о реакции гостя. Надо отдать должное, Влад сразу принял её правила, перешагнул порог и захлопнул за собой дверь. Когда он вошёл в кабинет, Кира уже устроилась в рабочем кресле и подалась вперед, чтобы зажечь зелёную свечу в бронзовом низком подсвечнике.

“Располагайтесь”

“Весьма признателен”

Она молчала. Он тоже. Более того, он уставился на свои пальцы, и будто провалился в беспамятство  - взгляд отсутствующий и пустой, пальцы правой руки движутся механически…, левая безвольно свисает с подлокотника.

“Если ты думаешь, что я заговорю первой или вообще буду с тобой церемониться, то ошибаешься, дружок” - Кире было всё равно, это заболевание, игра или поза. 

Хозяйка подошла к проигрывателю. Такой коллекции винила, как у неё, наверное уже не осталось нигде. Она гордилась тщательно подобранными пластинками. Коллекция складывалась много лет и в то время как другие выносили устаревшие чёрные блины на помойку, она любовно хранила и тщательно пылесосила ветшающие конверты с раритетными исполнениями и коробки с операми. 

Музыка зашуршала древесной листвой и зазвенела тонкими колокольчиками, нежная мелодия постепенно вливалась в пространство комнаты, как струйка орехового ликёра в кофе. 

“Нашу музыку слушаете? никогда бы не подумал”

Кира остолбенела на полдороге к креслу, смешно замерев на мгновенье с поднятой ногой - “О! Вы знаете кто вы?”

“А чего тут не знать? Если бы я не знал, обратился бы к кому попало. Я же не так просто добивался встречи С ВАМИ” последнее сказал весомо, медленно, шёпотом.

“Предположим” - это действительно меняло дело, с эйгами можно быть откровенной, естественной, самой собой. Это облегчает задачу.

“Не уверен, что мне приятно говорить, но я запутался и полагаю, скоро это перестанет быть безопасным. Не выношу банальностей, поэтому в неё и вляпался по самые… уши” - он впервые улыбнулся, нет, пожалуй ухмыльнулся, скривив красивые губы в гримасе лёгкого сожаления. 

“Я дружу с влиятельным человеком, действительно дружу. То есть, теперь дружу, раньше мы были любовниками. Теперь я любовник его дочери. Подробности нужны?”

“Да, нужны, продолжайте”

Кира резко поднялась выключила проигрыватель и налила из графина воды в два фужера, протянула один эльфу.

 

В баре было душно и очень накурено. Привыкнув к мигающему свету, Мила протолкалась к стойке и помахала издалека бармену, пытаясь привлечь его внимание. Это было не сложно. Её рост, пышные шоколадно-каштановые волосы и белоснежная кожа, фосфоресцирующая в лучах ламп от нанесённого на неё средства для вечеринок, были хорошо различимы в толпе.

“Надолго к нам?”

“Воду с лимоном и мятой”

“Может, мохито”?

“Без рома, сиропа и льда”

“Куколка”

Бармен вытянул накрашенные губы трубочкой и звонко причмокнул.

Мила рассмеялась. Среди её приятелей были геи и она давно научилась спокойно относиться к их скабрезностям или нежностям. 

Надо оглядеться, есть ли кто из знакомых. А впрочем, зачем они? Она сама не знала, для чего пришла сюда. Паркуя машину, она не думала о том, что ей здесь надо. Многое в своей жизни она делала “на автомате”, не прилагая особых усилий и не давая себе труда задаться вопросом - есть ли во всём этом хоть капля смысла.

“Миленка! Какими судьбами? Надолго?”

Мила звонко рассмеялась: “Второй раз!” 

“Что”?

“Второй раз за пять минут меня спрашивают, когда я уже свалю из Питера”

“А ты свалишь?”

“Конечно, куда ж я денусь”

Перед ней стояла давняя знакомая, то ли художница, то ли галерист, она точно не помнила. Художественная богема - не её среда, ей всегда было с ними неловко и скучно. Но время от времени отец водил её на закрытые приёмы по случаю открытия выставки той или иной знаменитости, или подающего надежды дарования. Где-то там на одной из них они и познакомились. Как её зовут? Кто бы помнил! Мила умела общаться в интервале от 30 минут до двух часов не называя собеседника по имени, при этом выглядело всё так, что у человека не было никаких оснований заподозрить, что она понятия не имеет, с кем разговаривает.

“А ты какими судьбами?” 

“Да, это вообще-то моя хибарка, “приглядываю за сушкой”, как старик Мочёнкин. чем угостить?”

“В смысле - твоя?” 

“Свадебный подарок” - она помахала перед носом Милы изящными пальчиками.- “Колец, видишь ли, не ношу, никаких, поэтому дарят мне ночные клубы, галереи и прочую всякую дребедень. Бери своё пойло, поведу тебя знакомиться с нашими”

“Катя, деточка! Ну дай, я тебя облобызаю!” - стареющий бонвиван, тряхнув седой гривой распахнул руки для объятий.

“Ну, на, Эдик! Коль не шутишь!” - приятельница, только что обретшая имя Катя, схватила их обоих под руки и потащила в сторону закрытой двери, которую едва заметным движением приоткрыл здоровенный качок, Мила сравнила его мысленно с оживший статуей.

Через мгновенье они оказались в приятной комнате со свежим воздухом, изящным интерьером и странной, звенящей тишиной.

Как удалось добиться такой звуконепроницаемости? Мила была поражена и пыталась не выдать своего удивления. Одна стена комнаты была стеклянной  часть пола тоже. Ах, вот оно что! Теперь понятно, как выглядит изнутри торчащий высоко на небоскрёбе прозрачный куб. Шедевр современной архитектуры. Парящее в воздухе сооружение большей своей частью выходило из здания небоскрёба. 

“Только бы не вырвало” - мысль была стыдной и до жути пугающей.

“Не смотри вниз, хотя там всё равно темно сейчас. Пообвыкни немного” - чуткая Катя не повела дальше, а усадила в очень мягкое, глубокое кресло, заключившие её в тёплые кашемировые объятья. 

Кресло было просто замечательным, Мила закопалась в него, как в мягкое тепло кровати в детстве, не хватало только пухового одеяла. Пришедшее чувство безопасности позволило наконец глубоко вздохнуть.

Теперь можно было сосредоточиться на разглядывании публики.

Вот Катя - хозяйка клуба и этого салона. Тонкая и звенящая, “блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна, толпою нимф окружена” - если бы Пушкин жил сейчас, то эти строки он посвятил бы, несомненно, Кате. Короткая стрижка выглядела безупречно, тонкая оправа очков мерцала белым золотом, простая прямая юбка-карандаш сидела так, что казалась не одеждой, а продолжением самой Кати. Этот эстетический шедевр завершала шёлковая блузка какого-то особенного кремового цвета. Катя порхала так, словно никакой обуви на ней не было, но Мила знала, что подобная походка говорит о баснословной стоимости словно бы незаметных лодочек, в которых “ножка спит”.

Мила с интересом продолжила изучать остальных.

Трое, не считая хозяйки и гривастого громогласного господина, с которым она вошла сюда. Он кричаще не вписывался в компанию. На какой-то миг Миле показалось, что это роднит их, хотя сильной симпатии к нему не испытывала.

Девушка с прямыми тонкими волосами, цвета льна. Дебюсси. “Мой кругозор меня погубит, что за нелепые ассоциации”. Лицо с высокими скулами и довольно большим ртом, тонкие губы, свободный балахон струится мягкими складками по диванным подушкам и стекает на пол. Двое мужчин, один более спортивного сложения в замшевых мокасинах, льняных брюках и рубашке. Другой в лёгком классическом костюме, пиджак на голое тело и кожаные сандалии из пары пересекающихся ремешков.

Они говорили тихо, с джаконоподобными полуулыбками поглядывая в её сторону, выдерживая паузу и давая понять: да, тебя привела хозяйка, но ты здесь никто, мы еще не решили что ты за зверушка, поэтому сиди тихонечко и жди команды “ко мне”, мечтай, чтобы такая команда прозвучала, потому что настоящие хозяева здесь - мы.

Мила уже готова была подняться и незаметно удалиться вслед за Громогласным, который не зная, как себя применить в этом обществе, заскучал и величественно, как дредноут, отправился восвояси. Туда, поближе к веселью, шуму, толпе, пиву и девочкам.

Полуголый, так она его мысленно окрестила, медленно скользя приближался к ней, держа в каждой руке по стакану.

“Это нужно попробовать! Вы часто нервничаете? Это свежайшие шишки хмеля, заварены кипятком, 5 минут, пробуйте!”

Она взяла стакан, он был тёплый. Глоток чуть горьковатой воды, подарившей ощущение свежести и умиротворения. Вспомнилась беседка на старой бабушкиной даче, вся завитая хмелем, развесившим свои шишки - фонарики для эльфов. В детстве она мечтала однажды проснуться ночью и увидеть как мерцают в темноте эти бледно-зелёные гирлянды и как в этом свете танцуют и кружатся эльфы в её беседке.  

“Друзья зовут меня Влад. Вы тоже можете звать меня так, если хотите”

“С удовольствием. Зовите меня Ми”

“Очень мило, Ми, очень мило!” - он протянул ей руку и она легко поднялась из недр кресла - ракушки.

За руку он повёл её к остальным. Ей уже не было страшно ступить на прозрачный пол, оказаться рядом со странной бледной девицей с печальными глазами и гимнастом - моделью.

“Я вам привёл Ми”

Катя распахнула глаза, вздёрнула брови и слегка повернула в её сторону голову на своей длинной красивой шее: “А! Добро пожаловать, Ми!” - улыбнулась заговорщицки.

Они ушли вместе, Влад проводил её до машины и она не удержалась: “Вы всегда ходите без рубашки или футболки под пиджаком?”

Он засмеялся

“Нет, не подумайте, что мне не нравится или я шокирована”

“Деточка, слова “всегда” не существует, а рубашку мне залила какая-то девица, решившая таким образом со мной познакомиться. Катя любезно забрала её в стирку, не девицу, конечно. Рубашку. Хотя, первая на мой взгляд, в этом нуждалась больше. Я завтра в Таллинн. Вы со мной?”

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Первое мгновение - шок и оценка “нахал”, дальше - “почему нет?”, еще мгновение - “хорошее приключение”.

“Пожалуй”

“Я заеду за тобой в два”

 

Таллинн отличался от европейских городов, в которых ей приходилось бывать. Чем? Она не смогла бы так сходу объяснить. Спокойствием и неспешностью, невозмутимостью и непринуждённостью. Вот пожалуй, нашлось главное слово, которое наиболее точно описывало её состояние в этом городе - непринуждённость. Здесь всё было просто и приятно, изысканно и не навязчиво. Сочетание старины и современности выглядело настолько органично, что не воспринималось искусственно созданным. Казалось, архитектура и природа не прилагали никаких усилий к тому, чтобы кому-то нравиться и создавать комфорт. Тихий уют жил здесь повсюду - в мостовых и изгибах улиц, стрельчатых арках и скатах крыш, какими-то магическими мягкими волнами проникал в людей, делая их счастливыми. С самого первого мгновения Мила почувствовала этот город своим.

С Балтийского вокзала они добрались в такси до “Трёх Сестёр”, оставили не распакованными вещи в номере и отправились бродить по городу. Потом все их дни прогулки занимали  основное время, оставшееся делилось между едой и постелью. Кадриорг, Пирита, Олевисте, Нигулисте… мягкая речь обволакивала и уносила в сказку. 

Они сидели в “Чайковском”, когда Мила решилась спросить: “А когда ты планируешь заниматься делами?” 

“Ты о чём?”

“О делах. Ведь ты зачем-то приехал в Таллинн?”

“Знаешь, я собственно за этим и приехал. Никаких других дел у меня здесь нет”

“А если бы я не поехала с тобой?”

Повисла долгая пауза, Влад смотрел на неё пристально изучающе. В его глазах нельзя было прочесть никаких мыслей или эмоций.

“Это не повлияло бы на расписание”

“То есть, ты так же бродил бы по городу, по церквям и музеям?”

“Да, именно так, совершенно верно, ты умница”

“Мы ведь почти ровесники, а ты говоришь со мной, как умудрённый жизнью старец, всё переживший и всё испытавший”

“А почему ты думаешь, что это не так?”

Теперь Мила держала паузу, разглядывая черты его лица, каждую чёрточку, каждую характерную деталь. Забавнее и милее всего на его лице была мушка - родинка на щеке, которая делала из него барочного героя-любовника времён Казановы. Да, ему бы очень пошли камзолы и жабо, корсеты и шёлковые чулки. 

“Тебя что-то гнетёт. Ты не хочешь об этом говорить. Просто знай, что я готова тебя выслушать, если надо”

“Не надо, спасибо”

Ужин продолжался, но безоблачное настроение куда-то улетучилось и захотелось скорее домой, в Питер и дальше, во Флоренцию, на Мальту, в тепло начинающегося бархатного сезона.

 

В номере он первым ушёл принимать душ и когда после она появилась перед ним в купальном халате, на маленьком столике сверкали бокалы с коньяком на донышке, сыр тонкими ломтиками и ломкими кусочками ароматно манил к тарелке, глубоко и таинственно мерцал виноград. Вроде ничего особенного, но КАК это было расставлено, как несколько простых предметов на столе только способом сервировки могут создать особую атмосферу роскоши и экстраординарности?

 

Меньше, чем через час они продолжили пить коньяк. Влад задумчиво водил пальцем по изгибам её тела, время от времени отворачиваясь, чтобы уронить пару капель коньяка на язык с края высоко поднятого другой рукой бокала. 

“Тебе уже приходилось расставаться с близким человеком?”

“У тебя кто-то умер?”

“Нет, не умер, но это не имеет значения. Если человек живёт в Аргентине или на соседней улице, но ты его никогда не видишь, для тебя он, в общем, умер”

“У меня пока не было настолько близких людей. В смысле посторонних, я не имею в виду отца и бабушку”

“Я не об этом, если ты догадываешься” 

“Думаю, это тяжело”

“Тяжело? Таких слов нет. Невыносимо, катастрофично, безумно, трагично, сдохнуть хочется - что-то в этом роде, но ни одна вербализация не выражает смысла произошедшего”

“А почему Вы расстались?

”Странно, что ты об этом спрашиваешь, обычно принято щадить чувства того, кто поделился с тобой своими страданиями”

“Я думала, ты хочешь рассказать”

Влад хмыкнул и допил коньяк.

 

Их роман мог со стороны показаться странным. Никакой привязанности, нежности или тем более любви между ними не просматривалось. Они появлялись вместе на артистических и литературных, всякого рода богемных тусовках, иногда путешествовали. Шло время, но отношения никак не развивались, они словно застыли в стоп-кадре, который перемещался внутри событий и интерьеров. Единственное, что было неожиданным, это то, что Мила оставалась в Санкт-Петербурге вопреки обыкновению, слякотной погоде и полному отсутствию какого бы то ни было занятия. Для неё в этой истории хуже всего было понимание, что она, кажется, влюбляется во Влада. Вот этого делать совершенно не стоило. Но, кто когда спрашивал своё сердце - можно влюбляться в кого-то или нет? Время от времени он обращался с ней пренебрежительно, часто говорил колкости и довольно зло подтрунивал. Болезненно неприятной была его язвительность по поводу её внешности, манер и синдрома ПП - “примитивной простоты” как он это называл.

Да, возможно ей следовало похудеть и заняться шейпингом, но она ела пирожные и занималась шопингом. Она знала, что плотное телосложение ей досталось от отца и это её природа, как папа говорил - это наша конституция. Свою мать она видела только на фотографиях, умершая в родах, она оставила мужа с новорожденной дочерью, отец так никогда и не женился. Мила подозревала, что у него были любовницы, но оснований для подозрений было не много. Если отец был в Питере, то всегда ночевал дома и редко задерживался допоздна. По окончании “десятилетки” при консерватории окончательно стало ясно, что музыкантом Мила не будет, и тогда отец отправил её с начала в Хельсинки, потом в Стокгольм. Она изучала скандинавские языки и это было особенно трудно, ведь каждый из них был весьма специфическим и принадлежали они к разным языковым группам, а значит основывались на разной логике и ментальности. Но ей было интересно, хоть и занималась она не слишком усердно. Учёба не была её сильной стороной, да и она бы не смогла вот так сходу назвать свои сильные стороны. Казалось, их нет. “Моя сильная сторона - деньги моего папы” - противно? Но чистая правда. Со временем она смирилась с ЭТОЙ своей сильной стороной и даже начала находить определённую прелесть в том, чтобы просто путешествовать, знакомиться с жизнью и культурой разных стран и не задумываться о том, что будет завтра.

Отца это устраивало, её - тем более.

С появлением Влада её жизнь менялась. Она не уехала из Питера, нарушив цикл своей сезонной миграции. После 19 октября она всегда уезжала “в тёплые края”, дома это называлось так. Рубежным днём перед отъездом был День Лицея, который много лет она праздновала всегда и неизменно дома. “Роняет лес багряный свой убор” Они с отцом ехали в Пушкин, в Царское село, где на Льва Толстого жила бабушка, забирали её и ехали на дачу топить камин, греть глинтвейн, печь шарлотку с корицей и читать Пушкина. “Кому ж из нас под старость День Лицея торжествовать придётся одному?” - она всякий раз глотала душившие её слёзы, чтобы не показать, не выдать их папе с бабулей. Потом они бродили по парку. “Урну с водой уронив, об утёс её дева разбила. Дева печально сидит, праздный держа черепок”, они садились на лавочку рядом и отец раскуривал толстую противно воняющую сигару. Но запах палых кленовых листьев, воды, камня и влажной холодной земли перебивал сигарную вонь и даже создавал с ней какую-то специфическую гармонию.

Неизвестно зачем она всегда набирала жёлтых листьев из Царскосельского парка. Бродила нога за ногу по берегу пруда, неотрывно глядя на Чесменскую колонну. Она не была поэтической натурой, не писала стихов, но приученная отцом к романтике лицейского братства, не могла изменить традиции и чтила её больше собственного дня рождения.

Теперь она не понимала - как ей быть, уезжать или оставаться? Этот вопрос она задавала себе каждое утро, и ждала ответа, который приходил смс-кой или звонком Влада с указанием, где и в котором часу он желает её видеть.

Его резкость и жёсткость она объясняла просто - он всё еще страдает, это процесс мучительный и долгий, выздоровление бывает затягивается на годы. Поэтому, никаких нежностей она от него не ждала и принимала всё, как есть. Сейчас странно представить, но от природы она была радостной и живой, даже немного артистичной. В школе участвовала в театральных постановках и “стяжала успех” - папино выражение. Потом учёба и частые переезды как-то отдалили её от друзей и подруг. Прежние растерялись, а новые не приобрелись. Зато была огромная армия знакомых и приятелей редкие встречи с которыми создавали иллюзию дружеского общения.

 

“Вы ведь хорошо к ней относитесь?” - Кира пыталась поймать взгляд эльфа, но он искусно отводил глаза. 

“Да, несомненно, хорошо. Просто я её не выдерживаю. И дело тут даже не в её происхождении. Женя - мудрый человек, он сумел переступить через искушение разбить мне голову первым подвернувшимся под руку канделябром. Полагаю, он даже был бы согласен видеть меня мужем дочери. Какие только сюжетные коллизии не воплощаются в жизни, хотя, в строгом смысле слова, шекспириадой это назвать всё равно нельзя, не наберём нужного количества смертей” - он говорил совершенно серьёзно, грустно растягивая слова. В этом не было манерности, скорее усталость.

“Женя отказал мне в ранее оговоренном содержании. Мне в общем было приятно, что он предложил отступного в связи со своим уходом, или завершением нашей связи, как вам будет угодно. Но я и не собирался скакать из постели в постель. Отношения с Женей были скорее экспериментом, нежели вынужденной потребностью. Я видите ли, бисексуален, мужчины и женщины для меня одинаково интересны. 

Я не люблю их обоих, Женю и Милу, или люблю их обоих? Не знаю, совершенно ничего не знаю. Вы поможете мне?”

“Чем именно я могу помочь Вам, Влад?”

“Советом, наверное и “разбором полётов”. Скверно совсем не понимать - что чувствуешь, где ты и что надо делать”

“Да, это не радует, правда”

 

По утрам её жутко тошнило. Головная боль начиналась раньше пробуждения и не отпускала весь день с переменным успехом. Хотелось изобрести портативный унитаз и таскать его с собой везде, а потом запатентовать конструкцию, открыть производство и произвести фурор хитом продаж в отделах “товары для будущих мам”. Блевать не было уже никаких сил, коленки, мышцы живота, под ложечкой, в горле ужасно болело. Вчера её вырвало прямо на Невском. Она едва успела сделать пару шагов, чтобы завернуть из Арки Генерального штаба на Дворцовую. Тут её и скрутило. “Девонька, это что тут у нас?” - женщина полицейский возникла как из под земли. Запах алкоголя или перегара отсутствует, дорогое пальто заляпано брызгами блевотины. “Ах, милая ты моя! Сколько недель?” - “Десять” - “Ну, держись, моя голубушка, держись, милая, скоро пройдёт. Не ты первая, не ты последняя”.

Она выглядела изумительно. “В тебе появилась сецессионность” сказал Влад. А он, как не многие, знал толк в модерне. Прозрачная бледность и тёмные круги под глазами, лёгкий намёк на скулы и общее похудение были ей к лицу. Эдакая декадентская изнурённость придавала ей новый шарм и стиль.

Пару недель назад виделась с отцом. “To była pani taka blada?” (Что это Пани такая бледная?) “Средиземноморский загар слез, проступила питерская зелень” - отшутилась она. 

“Ты нынче задержалась” - отец сказал это автоматически, безо всякого выражения.

“Приглядываюсь” - она говорила почти правду.

Евгений Андреевич приподнял одну бровь. В детстве Мила подолгу стояла у зеркала и тренировала этот мимический приём. Ей страстно хотелось во всём походить на отца. Она старалась копировать его походку, взгляд и этот немой вопрос, выраженный взлётом левой брови! Теперь она это умела и могла ответить отцу тем же. Она вскинула бровь и они дружно рассмеялись.

“Еще не время?”

“Да, пока еще не время”

 

Больше месяца назад она завозила бабушку на её традиционный приём больных на Лиговском, бабушка до сих пор консультировала, хотя и с неохотой покидала свой тихий Пушкин раз в месяц по средам. Проезжая в который раз по Лиговке к Площади Восстания Мила неожиданно впервые зацепилась взглядом за слово “Искусница”. Фильм “Марья Искусница” - незатейливая старая сказка, была любимым фильмом отца, из его детства. Ей фильм запомнился примитивными декорациями, какой-то напыщенной театральностью и главной фразой “Что воля, что неволя - всё равно”. Зло в фильме было таким смешным и нелепым, что победить его ничего не стоило. А вот сама заворожённая Марья ассоциировалась у Милы с депрессивными психопатами, которых консультировала её бабушка, психиатр, кандидат медицинских наук, доцент. О таком диагнозе Мила знала из бабушкиных телефонных разговоров с коллегами-подругами, и из их посиделок за чаем на Льва Толстого. 

“В Искусницу надо идти”. С чего она так решила и сама не знает. Для рукодельниц и мастериц этот магазин был сокровищницей. Даже такому человеку, как она, никак не связанному с ремеслом создания красоты, хотелось как-то приобщиться, что-то купить, пусть бы оно потом валялось и пылилось по дальним углам шкафов - не важно. В этот момент хотелось непременно и сразу начать шить вязать плести, собирать, расшивать и вышивать и чуть ли не делать это смыслом жизни.

С удовольствием бродила она вдоль стеллажей, разглядывая бисер и нитки, иголки и крючки, разные хитроумные приспособления для творчества. Время летело незаметно.

Она уже подошла к кассе, чтобы поблагодарить сотрудницу за удовольствие побыть в этой роскоши и спокойно удалиться, как вдруг её взгляд остановился на небольшой корзиночке, в которой лежали бусины невероятной красоты. Они были разных размеров и форм и каждая была расписана вручную тонкими полевыми букетами или одним-двумя садовыми цветками. Она задохнулась от восторга.

“Это майолика” нараспев простонала Мила. 

Женщина за прилавком улыбнулась -“Да, майолика. Нравится?”

“Я беру всё”

“Всё? Это очень дорого. Авторская работа, ручная роспись. Вот, на каждой и подпись автора есть”

“ Я - беру - всё!”

“Сейчас посчитаю.”

Мила с непонятным ей самой трепетом перебирала бусину за бусиной и подавала продавщице. 

“Девушка, всё вместе будет сто семьдесят шесть тысяч четыреста двадцать рублей. Наличными или картой?” - продавщица откровенно потешалась. Она была уверена, что Мила здесь же у кассы грохнется в обморок от такой суммы.

Мила открыла сумочку, достала кошелек, карту. Лицо женщины за кассой окаменело. 

“А теперь мы поступим так, сначала вы мне расскажете всё об этом художнике а потом я оплачу покупку”

“Степанов, Павел Вениаминович. Он и живёт здесь недалеко, на Московском, напротив Фрунзенской. Я Вам дам его телефон”

Мила победно протянула продавщице карту.

 

Пересекая Обводный, она испытывала острое возбуждение, как гончая на охоте. Кое-как припарковавшись у метро, перебежала на другую сторону проспекта и стала искать арку, недалеко от кафе “Алёнушка”. Так сказал Павел Вениаминович. Он не удивился её звонку и как-то сурово и даже грубовато буркнул:”Ну, приходите. Найдёте, сами-то?”. Ей было интересно, кто он, какой он, человек из чьих рук выходит такая красота. Подъезд за глубокой аркой был не парадным, совсем. Старинная каменная лестница сохранилась с незапамятных времен первого столетия строительства Великого Города. С усилием влезая на высокие, и семеня по низеньким мелким ступенькам, Мила с удивлением разглядывала кривые, неравномерные пролёты. Наконец она нашла ту самую, единственную дверь, к которой вела узкая платформа. Звонок был дребезжащим и надтреснутым. За дверью этажом ниже гремел Гимн Великому Городу Глиэра. 

Дверь открылась на узкую щёлку. 

“Это я, Павел Вениаминович. Я Вам только что звонила.”

Тяжёлый вздох перекрыл даже величественные звуки Рейнгольда Морицевича. Мила чуть не рассмеялась. Дверь раскрылась чуть шире, внутри было темно и разглядеть что-то совершенно невозможно.

“Входите, входите, барышня. Не приёмный день, да уж ладно”

Хотелось спросить - у Вас тоже есть приёмные дни? И рассказать про бабушку, но Мила почувствовала, что сейчас это будет совсем не к месту.

Из коридора, минуя маленькую кухонку, они прошли в комнату. На столах громоздились муфельные печи, на других - керамика, бельё, краски, под столами коробки, банки, тряпки. Множество облупленных старых настольных ламп 60 годов прошлого века стояли где попало и “сопли” проводов тянулись к ним по всей комнате от двух розеток на противоположных  стенах.

“Когда б вы знали из какого сора…” От волнения у Милы подкосились ноги, хотелось сесть прямо на пол, она бы так и сделала, если бы пол не был таким заляпанным.

“ Бом-Бом-тили-тили-тили-блям-блям-Бом-Бом-Бооооооооом!”

Старинные напольные часы из тёмного угла пробили пять. Мила уставилась на них, как на привидение. 

“Я купила всё!”

Павел Вениаминович смотрел на неё внимательно и строго.

“Купила все Ваши бусины”

“А они Вам на что?”

Это был хороший вопрос, Мила была к нему совершенно не готова. Зачем она накупила всё это богатство? Что она с ними будет делать? И зачем она пришла к этому странному мастеру в его гоблинскую мастерскую? 

“Я наверное пойду?” - она уже разворачивалась к двери, когда в спину ей раздалось: “А чаю?” 

“Спасибо, нет, что Вы, нет, не надо”

“Я заварил. И Вам приготовил Кузнецовскую чашку”

Как по волшебству в его огромной лапище материализовалась чайная пара. Мила не смогла отвести взгляда.

“Спасибо”

“Табуреточку берите”

Она прихлёбывала ароматный, сказочного вкуса чай и говорила безумолку: “А что, если делать не только браслеты и ожерелья, а и серьги тоже? И предметы для косметики в ванные комнаты и для интерьеров гардеробных в том числе, барочные и рококо безделушки из бусин и разной формы майолики?”

“Давайте попробуем!” - у него была мягкая и чуть застенчивая улыбка сквозь которую можно было разглядеть не нынешнего великана, а маленького мальчика, родившегося и выросшего в этой квартире, сделавшего из неё мастерскую и закрывшегося здесь от всего мира со своими сокровищами.

“Нет, он больше похож на гнома, только на очень большого гнома, а может быть гнома-гоблина. Не знаю, бывают ли такие? И проконсультироваться не с кем.”

Звонок её мобильного взрезал творческую атмосферу, как нож для бумаг сургучную печать на конверте. Господи, что же я за дрянь!

“Это я, бабуличка, прости”

“Разумеется это ты, если я звоню тебе! Милушок, Милушунечка моя, ты куда запропастилась? Должны быть очень веские основания, чтобы бросить меня на произвол судьбы на Лиговке “Чёрт на стуле”. - так бабушка называла адрес диспансера, применяя лотошный сленг к цифре сорок четыре.

“Бабуля, уже еду и завалю тебя подарками, роскошными, ты даже не представляешь”

“Не подлизывайся! Жду!”

 

Обо всём этом отцу было рассказывать рано. Она взяла с бабушки “страшное слово”, что та не проговорится, пока Мила не будет готова, вернее, пока не будет готова коллекция для показа и продажи. Невероятно! Но она никогда не думала, что станет делать коллекцию украшений из майолики, что у неё будет свой мастер, а она будет придумывать модели, эскизы, подбирать цвета, камни, стекло и ленты, искусственные цветы, дерево и металл. Перед ней открывался удивительный прекрасный мир, рождение каждого элемента в котором зависело от неё.

 

Примечания ко Второй Главе


Влад - художник, Эльф

Мила - Ангел

Катя - Эльф

Евгений Андреевич - дирижёр, отец Милы, Гном

Павел Вениаминович Степанов - мастер, Гоблин

Марина Юрьевна - психиатр, бабушка Милы, Дракон

Высказать мнение - Обсудить - Задать вопрос


 

 

счетчик посещений © 2017, Метафизика человека    Технология «Сайт-Менеджер»